Даниленко и женщины: Первое знакомство.

Кто из множества людей, рискнет заявить, что наиболее оптимальным будет одно-единственное наблюдение (а не десять или сто), чтобы получше узнать, что бы то ни было? Думается, таковых отыщется немного. Вместе с тем, людей, уверяющих, что «первое впечатление – самое верное», - пруд пруди!
Поэтому свои первые впечатления о Валентине Николаевиче Даниленко, бывшие до изумления, краткими, но странными, я решился изложить лишь после того, когда у читающих эти правдивые строки, сложится собственное мнение.
Старый Чернигов самого конца 50-х гг. ХХ в., с его не более чем 50 000 жителей, был, по сути, «большой деревней». Даже в крупных селах (таких, как Понорница, например) насчитывалось очень не намного меньше народу (ок.40 000). Даже в куда более поздние времена, когда населенность города перевалила за четверть миллионна, приезжая из Санкт-Петербурга и, случайно чихнув, по приезде на вокзале, я всегда рисковал услышать: «Будь здоров!», - на противоположном конце города. Являясь прямо с поезда к совершенно непредупрежденным о визите друзьям, меня всегда поражало, что меня всякий раз ждали, и о приезде были прекрасно осведомлены, ибо кто-то уже видел меня садящимся в троллейбус и не преминул позвонить и рассказать, а кто-то заонил, заметив меня сходящим на своей остановке. Вот эта особенность «всеобщего ведения» и «знакомства всех с каждым» была САМОЙ отличительной чертой, видимо, громадного большинства провинциальных городов. И не самой плохой чертой. Почти все были знакомы друг с другом, или имели общих знакомых, что создавало некий «замкнутый круг». Физики сказали бы, что все градские события свершались в «замкнутом континууме», а знакомый пенсионер-землемер и художник Александр Сергеевич Саранчов говаривал: «Мы здесь варимся в одном котле, как один плов, только не понятно у доброго таджика, или просто у некоего “завалящего” сарта…».
Вот поэтому, когда я - при переезде моих родителей на новое местожительство в Чернигове (1966) - разораторствовался о Теночтитлане и Монтесуме, о теокали Теотихуакана, не уступавшей Великой пирамиде Хуфу, в доме своей бабушки Елены Ивановны Шевченко (урожденной Минкевич), – она сразу же сказала:
- У меня нет, а у Марьи Францевны как раз есть такой, ОЧЕНЬ ПОДХОДЯЩИЙ знакомый…-
Марья Францевна Дефужире (а до 1917 фамилия писалась несколько по-другому: де Фужирэ) была еще гувернанткой в доме подполковника Ивана Николаевича Минкевича, вышедшего в отставку из действительной военной службы в Главштабе Петрограда, и выстроившего себе дом в Чернигове на ул.Западная, 2… Марья Францевна воспитывала бабушкину старшую сестру и саму бабушку; тогда ей помогли обзавестись собственным домом в Чернигове. Но она продолжала «дневать», а подчас и ночевать на Западной, 2, где выросла. Она выдала замуж своих воспитанниц: Олю Минкевич – за сына питерского протопопа – Бориса Феофановича Мальчевского; а Лёлю – за сына мастерового - Федора Ивановича Шевченко (правда, его старший брат, Иван Иванович уже успел отхватить замуж урожденную княжну Прозоровскую, и жил на широкую ногу в собственном доме на Гончей улице).
Марья Францевна продолжала воспитывать детей своих бывших воспитанниц (в том числе – моего отца), а потом перешла на внуков (в их числе был и я, во время каждого приезда в Чернигов). И каждый раз, когда меня привозили на «летние каникулы» к бабушке, вспоминается, как Марья Францевна с бабушкой Лёлей вели меня на Троицкую горку, которую нынче сталь называть Болдиной горой, что не совсем верно, ибо так некогда назывался весь кряж второй надпойменной террасы Десны от Елецкого монастыря до насыпи железной дороги у Малеева Рва, на значительном, почти пятикилометровом отрезке.
Так повелось с самого раннего детства, что гулять в этот «Троицкий березняк», заблудившийся и уцелевший между маленькими, выстроенными уже после войны (1945) домами, ходили исключительно по воскресеньям (и эта березовая рощица, выросшая на сохранившихся до сих пор курганах X-XI вв, существует поныне). Бабушка, в те далекие времена конца 50-х все пыталась проскользнуть на службу в Ильинскую церковь (которую все-таки закрыли в 1960), притаившуюся прямо на склоне. Прямо у ее стены притаилась могилка срезным металлическим крестом и натуралистичной скульптурой Распятого на нем Христа. Здесь, как судачили, похоронили племянника архиерея Бориса, покончившего с собой «из-за несчастной любви». Старушки, проскальзывая в церквушку, старались быть не замеченными множеством знакомых из гуляющих горожан, или из тех, кто уютно устроился отдохнуть на травке, с прихваченной для полноты отдыха, домашней снедью. Поэтому они с Марьей Францевной «создавали видимость»: Мы тоже усаживались в травку в солнечном месте на склоне, поближе к церквушке, а мои попечительницы по очереди отправлялись поставить свечки, и принять причастие из рук архиепископа Бориса , обычно служившего по Воскресным праздникам.
Деда в те поры (до 1959) в доме не было: он отбывал десятилетний срок за то, что однажды втроем посидел в самом первом, открытом в городе ресторане «Чернигов» в районе «Пяти углов». Туда отправились втроем «обмывать» уже помянутого Бориса Феофановича Мальчевского, которого взялся пристроить к себе на работу Александр Сергеевич Саранчов – геодезист, начальник Полевой партии Земотдела. Кроме этих двоих участников похода в ресторан, третьим был мой дед – Федор Иванович Шевченко, тоже землемер, работавший в том же Земотделе, но рядовым геодезистом в другой «партии». Шел 1939 год и только-только произошел очередной - не помню уж, который по счету (только при Екатерине Великой их было три!) - раздел Польши. Теперь ее «по-братски» поделили между собой гитлеровская Германия и СССР. Город Львов, где наравне с Краковом, и намного «превентивнее», чем в самой Варшаве, короновали польских королей, срочно стал из «Короны» Украиной. Там, во Львове родился мой любимый польский фантаст Станислав Лем…
Вообще, в «Речи Посполитой» различались по принадлежности воеводства, относящиеся к различным странам в этой конфедерации: «Корона» - это собственно Польша, к воеводствам, которой относился и Львов. Далее следовали - воеводства Великого княжества Литовского - Киевское и Черниговское: их центром (военным) был Витебск – город князей Радзивиллов: к Великому княжеству, корме Вильно и Литвы, относилось и то, что ныне называют Белоруссией. Наконец, «Русские» - казачьи воеводства: Полтава и Лубны, - территория подвластная княжескому роду Иеремеи Вишневецкого. Эти-то «Русские воеводства», с присоединившимися к ним полками Киева, Чернигова, Нежина, и казачьей Запорожской Сечью (бывшей своеобразным «сборным пунктом» - военным лагерем), - были эпицентром того, сравнительно нового образования, которое до 1917 официально величали «Малороссия». В советское время для «Малороссии» предпочитали использовать романтически родившееся в XIX в. (и привившееся, что удивительнее!), наименование «Украина», обозначавшее просто «окраина»…
В августе 1939 советская пропаганда неустанно вещала о «воссоединении Западной Украины» (как стали величать восточные польские земли «Короны»), с «основной территорией» - с «собственно Украиной»… Красную армию, оккупировавшую эти польские земли в августе 1939 года, в этом случае стали величать «рукой братской помощи», протянутой народу Западной Украины.
Дед Борис (Мальчевский), отличавшийся интеллигентностью, разбавленной изрядной дозой сарказма, просто сказал по этому, уже упомянутому в компании поводу:
– Ну, что ж, «руку помощи» мы им протянули [Западной Украине], а ноги они и сами протянут! –
Ночью за Борисом Феофоновичем Мальчевским и Федором Ивановичем Шевченко пришли. Первый получил 25 лет «трудовых лагерей» за «подрыв основ» и «противодействие внешней политике СССР», второй – 10 лет «за содействие» первому… Когда дед Федя полюбопытствовал в чем же оно заключалось это «содействие», ему авторитетно ответили, что он «слушал», и не донес, а – значит – «одобрял сказанное». Александр Сергеевич Саранчов спокойно продолжал трудиться, и ушел в эвакуацию (в 1941 г.) «своим ходом», в отличие от «наших дедов», уведенных «по этапу».
Семьи деда Бориса – Ольга Ивановна (урожденная Минкевич) с сыном Владимиром, и деда Феди - бабушка Лена с тремя детьми на руках (старшим был мой отец, встретивший войну 15-тилетним, и потому работавший на музыкальной фабрике при немцах), остались на оккупированных территориях. Ох, как это мешало жить моему отцу, начиная с поступления в Киевский «политех», до получения очередных воинских званий «по выслуге лет»!..
Марья Францевна, также пережившая оккупацию в Чернигове, постоянно ходила в храм, в том числе открывшийся в то военное время Троицкий собор, и от этого обросла невероятным количеством новых знакомых. Среди них был человек «не успевший эвакуироваться», поскольку, занимался, правда, не всегда успешно, эвакуацией экспонатов Черниговского исторического музея. Это был его главный хранитель, археолог Александр Алексеевич Попко. Он тоже иногда захаживал в собор Троицкого монастыря, ибо спрятал там несколько картонок с археологическими предметами из музейной экспозиции, когда эвакуация уже прекратилась (поскольку войска отступили), а музейные предметы еще оставались (все это до сих пор украшает это крупнейшее собрание древностей). Александр Алексеевич припрятал и особо ценные иконы, бывшие в Спасском соборе. Некогда в царствование Николая Павловича соборный протодиакон был специально снаряжен в Италию для закупки иконописи в этот храм. Полотна были там при остановке служб в Черниговском Спасе, и числились на учете в местном Музее. Поскольку, в годы оккупации храм вновь стал действующим, полотна вернулись туда сразу после освобождения 21 сентября 1943 г., и оставались там в 1960 г., когда Спас вновь прикрыли. Этот древнейший памятник византизма эпохи Киевской Руси XI в., впрочем, как и Троицкий собор, предназначили под склады. Дальнейшая судьба почти 60-ти полотен, после 1960 г, остается неизвестной.
А в Троицком соборе можно было спрятать почти все, что угодно. Его подвальный цокольный этаж был усыпальницами множества дворянских родов Чернигова (там же имели место вечного упокоения и князья Прозоровские), и из этого подвала галереи уводили еще глубже – в родовые склепы (вырытые для установки гробов в шесть – семь ярусов друг над другом). Когда на исходе прошлого века Синод РПЦ МП канонизировал известного церковного историка архиепископа Черниговского Филарета (Гумилевского), на вскрытие мощей отправилась комиссия, увы, из чиновников (церковных и гражданских). Каково же было изумление присутствовавших, когда вскрыв его погребальную локулу, обнаружилось мумифицированное тело схиархимандрита Черниговского Лаврентия (Луки Проскуры). Этот человек, совсем не зря прослывший провидцем, уходя к Богу (1950), попросил положить его вместо Святителя, укрыв мощи последнего «под спуд», ибо, по его мнению, они могли быть осквернены при очередном гонении на Церковь и закрытии храма, как это уже происходило. Его просьба была уважена, и первое, что узрели комиссионеры, были стоптанные «проскуровские» сапоги, на великолепно сохранившемся теле.
Схиархимандрит оказался прав: не прошло и десяти лет, как Троицкий собор был снова закрыт, мощи архиепископа Черниговского Феодосия (Углицкого), канонизированного еще в 1896 г., были спущены в подвал, а расположены там же усыпальницы Черниговского дворянства разгромлены мародерами, как и погребения духовенства Троицкого монастыря и храма. Мне не довелось присутствовать при таком любопытнейшем событии, как эксгумация схиархимандрита Лаврентия (Прскуры), но я видел ошарашенные глаза Володи Руденка, прибывшего прямо с этой эксгумации (его, как бывшего милиционера, постоянно брал с собой на подобные акции директор ЧГАИЗ Евгений Константинович Сидельников). Я видел мумию схиархимандрита Лаврентия двумя днями позднее, уже в алтаре Троицкого собора, с мироточением из под ногтей, и возлежавшей на листе строительной фанеры. Оттуда тело схиархимандрита и пришлось перекладывать (с переодеванием) в нынешнюю раку. Мощи святителя Филарета (Гумилевского) так и остались «под спудом». А мироточение от мощей Лаврентия, как его прижизненный подвиг в условиях постоянных гонений, дали возможность собору Русской Церкви, причислить его к лику святых как раз на той же канонизации, что прославила «всероссийского батюшку» Иоанна Кронштадского.
Вот в этих-то необозримых подвалах и припрятывал А.А. Попко свои экспонаты.
А с момента освобождения, к октябрю 1943 г., Александр Алексеевич усиленно обустраивает Музей, располагавшийся в доме-усадьбе его основателя - Василия Тарновского, стаскивая туда припрятанные экспонаты, и ведет канцелярию о возвращении эвакуированного. Все это происходит до 1946 г., когда в Черниговский исторический музей назначается новый директор – Левенко. У нового руководителя был некий любимый родственник, а место главного хранителя (дававшее право на продуктовые карточки «усиленного пайка») было только одно. И… как человек, находившийся в зоне немецкой оккупации, А.А. Попко оказался на улице. И быть бы ему простым советским безработным, если бы не Валентин Николаевич Даниленко. Отстоять место главного хранителя даже бывшему «смершевцу» было не по силам, но Валентин Николаевич приложил все усилия (и, видно, немалые), чтобы Александр Алексеевич Попко был принят научным сотрудником ИА АН УССР. А поскольку «киевской прописки» у Попко не было, а менять его половину микроскопического черниговского домика на Киев никто не собирался, он был взят «по договору». Позднее он работал на Волыни и Подолии (в Винницкой, Хмельницкой и Житомирской областях), но в ИА АН УССР, он проработал таким образом, и все благодаря Даниленко, до самой пенсии. – Случай, надо сказать, беспрецедентный!
Вот об этом-то знакомце Марьи Францевны в 1966 г. и припомнила бабушка Лена. Меня было решено представить «настоящему археологу» во время «гульбища». Так вплоть до 50-х гг. прошлого века величали воскресные гуляния на Троицкой горке. Александр Алексеевич – человек довольно массивный возлежал в траве, в обществе маленького человечка с задорными глазами. Поприветствовав Марью Францевну, поднявшись, как полагается воспитанному человеку, Попко церемонно представил ее «Валентину Николаевичу, почти академику» из Института археологии.
Археологи беседовали о «Татарской Горке», где жили славяне (они чередовали этот этноним с названием: «поздние зарубинцы») времен Черняховской культуры II-V вв. Они вспоминали свой «первый променанд» в «Татарщину» 1946 г., и довольно жмурились, как насытившиеся пост мартовские коты. Во время этого разговора до меня начало «доходить», что те «курганчики», ряды которых возвышались на «Татарщине» (так называлась часть «Татарской Горки», прилегавшая к с.Анисов, в отличие от части у с Подгорное, именовавшееся «Кучугурами») совсем не погребения (как думал и говорил мне Борис Андреевич Лозовский, а позже – А.С. Саранчов). Это «занесенные песком постройки – жилища здешних насельников, стоявшие здесь полторы тысячи лет назад. Даниленко (как всегда!) можно было заслушаться, и я заслушался…
Валентин Николаевич во время беседы, по своему обыкновению «дегустировал», а Александр Алексеевич сетовал по поводу «забытого рецепта настоящей Черниговской водки» (тогда только-только собирались восстановить ее выпуск), и пили археологи «доморощенную» на водке настойку на смородиновых почках и корне дубровника (калгана). Марье Францевне свой граненый стаканчик, галантно уступал Попко, а вертлявая пожилая дама – очень маленькая и сухонькая – жеманно хихикала и пыталась отказываться. Тут вступал Даниленко, и когда отказаться становилось совершенно невозможно, старушка смущенно пригубливала…
Сидели мы неподалеку от кургана «Гульбище», с несколько заплывшей воронкой от старинных раскопок. Эту погребальную насыпь раскопал «в назидание XIV Археологическому съезду», как сейчас бы сказали, «проводя мастер-класс», Дмитрий Яковлевич Самоквасов (1908). И я не преминул похвастаться, что в этих раскопках участвовал мой дед Федя. И даже помянул, что дед Федор Иванович, бывало, бил физиономию одному семинаристу, который стал очень известным поэтом (Павло Григорьевич Тычина), поскольку драки между учащимися Реального училища, где учился Федор Иванович, с местной Духовной семинарией были делом обыденным. А Марья Францевна, притишив и без того тихий голосочек, рассказала, что Федора Ивановича Шевченко не так давно «выпустили», и рассказала почему и за что посадили (так это стало известно и мне).
Тут Даниленко допустил некую бестактность, - что было заметно по недовольно-сконфуженной физиономии Попко. Он поднял тост: «За прекрасных дам!», присовокупив к этому, что надлежащие-де и «подходящие по размерности» дамы, почему-то все как одна решили родиться настолько рано, что теперь ему, Даниленко, не то что в возлюбленные, а едва ли в бабушки годятся! Они действительно составляли с Марьей Францевной некий «марьяж»: маленькие, верткие, изящные! Но такое не акварельное указание на возраст напротив сидящей в травке женщины! Вот тут-то в жилах Марьи Францевны, постоянно зажатой бременем житейских невзгод и неурядиц, вскипела кровь ее многочисленных погибших на дуэлях французских предков! А может причиной обоюдной вспышки была выпитая водка (археологи успели приложиться к предыдущей бутылке и до нашего прихода), - кто знает? Но старушка гордо выпрямилась во весь свой детский росточек, и с негодованием сказала:
- Вы бы, сударь, водки поменьше пили – так и были бы с женщинами поудачливее, тогда и сетовать не приходилось бы! –
Валентин Николаевич опешил, поскольку маленькая старушка, присев в довольно изящном книксене, развернулась, цепко ухватив меня за руку, и отправилась прочь. Я едва успел пискнуть: До свидания!»…
Поскольку с Александром Алексеевичем уже договорились, что я отправлюсь с ним на следующее воскресенье (оно пришлось уже на самое начало июня) на Татарскую Горку, цель встречи была достигнута. С тех пор мне довелось ходить с Попко на Татарскую Горку, в Жавинку и Гущин, и за Яцево по причерниговским окрестностям. Но никогда речь не заходила ни о Даниленко, ни о нашей первой встрече, хотя Александр Алексеевич регулярно осведомлялся о здравии вернувшегося из заключения деда и Марьи Францевны…
Вскоре последовал визит а город академика Б.А. Рыбакова (и встреча с ним); постоянные разговоры с приятелем академика - страстным краеведом и преферансистом Борисом Андреевичем Лозовским; отъезд на Тургайское плато в экспедицию Ефремова – Эйнора (к Владимирк Александровичу Александрову и Александру Александровичу Формозову)… Событий стало неожиданно много, и все они происходили в какой-то толчее и вперемешку… Но гордо-разгневанный взгляд, удаляющейся от растерянных Даниленко и Попко, Марьи Францевны Дефужире, я вспоминал долго и часто, и помню до сих пор!



Последние новости


Мамонтов корпорейшен. Часть 8

Хотя и в Москве у меня не все так гладко. Влияние Варсегова и «ПСБ» все таки не безгранично. В столице сосредоточены интересы многих групп. И я не одной из них перешел дорогу в бизнесе, в Союзе. У многих конкурентов есть связи в правительстве страны. И мне стали досаждать всякие федеральные и...
Читать далее »

Новая метла. Часть 7

Я был ошарашен. Козина убрал. Меня поднял. А потом, видимо, почувствовал, что я не во всем подчиняюсь, чересчур самостоятелен. И вот решил отделаться от меня, загнал в этот «второй исследовательский». Но какой, к черту, я ему конкурент? Нет, этого не может быть. А Катя продолжала: – Пр’о...
Читать далее »

Мамонтов корпорейшен. Часть 7

Такой ход мне поможет на выборах. Президент Союза не должен быть прямо связан с какими либо рекламными структурами. Именно для того, чтобы его не обвинили в передачи заказов предприятиям, которыми он же и управляет. А вот владение акциями компаний не является препятствием. Все это мне подсказала о...
Читать далее »

Пир во время чумы. Часть 6

Через две недели мы уже могли с полной уверенностью констатировать: нам удалось не только остановить отток средств из банка, но и привлечь значительное количество новых клиентов и вкладчиков. За каких то две недели банк поднялся в финансовом рейтинге на 82 пункта, совершив прямо таки фантастиче...
Читать далее »

В опале. Часть 11

Этого было достаточно, чтобы позвонившему позже Бабаеву сказали, что, к сожалению, в ближайшее время этим проектом заниматься не собираются. Административному директору хватило ума сопоставить отказ «Ворлд Инвест» с нашим телефонным разговором. Мне он ничего не сказал. Но накапал Протасову. Т...
Читать далее »

В опале. Часть 10

И вот – все готово. Новенькое оборудование в работе. Позвонил Бабаеву: – Спасибо за компьютеры. Все просто отлично. Он великодушен: – Нет проблем. Я тоже: – Подбросить тебе еще клиентов? Бабаев цедит через губу: – Ну, давай. Только быстро, а то к «Вестнику делопроизводства&ra...
Читать далее »

Мамонтов корпорейшен. Часть 5

Я привез на юбилей «Мамонтов Корпорейшн» отца. Заказал ему билеты первого класса. Поселил в гостинице «Метрополь». Он был ошеломлен роскошью. Пенсионер, бывший инженер. Но не подает вида, что это его впечатлило. Прошелся по номеру, глянул в окно на Большой театр: – Ничего, в этой халупе...
Читать далее »